Андрей Ананов: «Я всегда знал, что должен быть выдающимся человеком»

Украшения, созданные петербургским ювелиром Андреем Анановым, носят самые богатые и знаменитые люди мира. Он общается с королевой Великобритании и с принцем Альбертом. Он единственный, кому разрешено продавать свои изделия под маркой «Фаберже от Ананова». За свои произведения он удостоен международной премии «Серебряный лев» в Париже и Золотой европейской медали в Генуе. А началось все с простого серебряного колечка...

– Андрей Георгиевич, кем были ваши родители?

– Мой отец был профессором-математиком, а дед – академиком-математиком, поэтому мне c детства было «предписано» продолжать семейную линию. Это не значит, что я искал величия с детства, но понимание, что я не могу быть в толпе, было уже тогда. Следуя семейным традициям, я поступил в ЛГУ имени Жданова на физический факультет. В то время, после полета Гагарина, это было очень модно. Поэтому больше всего в учебе мне нравилось название «студент-физик».

– Как вы попали в актерскую профессию?

– Когда мне было 19 лет, ко мне на улице подошел человек и спросил: «Вы артист?». Я говорю: «Нет, я студент-физик». «А я режиссер, моя фамилия Дербенев. Снимаю свой первый в жизни художественный фильм и ищу главного героя. Хотите попробовать?». Так началась моя «карьера» артиста. После показа фильма «Рыцарь мечты» по Александру Грину, где я сыграл главную роль – красавца в белой рубашке-апаш с кольтом на боку – девочки падали штабелями. Мне казалось, я нашел свой путь в жизни.

– А как начинался ваш путь в ювелиры?

– Однажды мой друг Юра Башков, «артист императорских театров», как он любил себя называть, вызвал меня как «скорую помощь» с бутылкой в кармане. Я заметил у него в комнате необычный рабочий стол, заваленный инструментами. Оказалось, его отец был ювелиром и учил его ремеслу. Я предложил: «Юра, сделай колечко, я помогу, отполирую, и вперед!». Мы вместе сели за этот стол, и я впервые в жизни сделал «украшение», которое потом обменял в ближайшем ресторане «Москва» на две бутылки водки и сосиски... К началу восьмидесятых я уже стал опытным ювелиром и работал дома, получая частные заказы. Хотя учился не без смешных ситуаций. Однажды женщина принесла граненый топаз и попросила сделать с ним серебряное кольцо. Топаз был очень высокий, я взял его и поставил вверх ногами, вообще не зная, где у него «ноги», а где «голова». И когда заказчица пришла получать изделие, то очень удивилась. А я, поняв, что ошибся, сказал: «Мадам, я художник, у меня свой взгляд».

– Как вы расстались с театром?

– Я разрывался между театром и ювелирным искусством. Нужно было выбрать что-то одно, чтобы успеть сделать максимум за свою жизнь. И тут мне помог случай. Во время переезда в новую квартиру я стоял в комнате, где мы прожили всей семьей много лет, и прощался с родными стенами. И вдруг увидел, что забыл свои афиши. Они висели на стене годами, их было много, больше двадцати. Я их стал снимать. И бумага, паршивая афишная бумага от ветхости, от старости стала в прах рассыпаться и клочьями падать на пол. Это было для меня ударом. Десятилетия труда, бессонные ночи, нервы, слезы, радость, аплодисменты – все это развалилось на глазах. Я посмотрел на всю эту кучу бумаги, скомкал, выкинул и ушел из театра навсегда. Дело в том, что мужчине свойственно желание «пощупать» плоды своего труда – будь то журнал, изваяние, да хоть булка, которую он испек. А заканчивается спектакль, занавес закрывается, уходят из зала зрители, и невозможно измерить, кто что понял, кому понравилось, кому не понравилось. А тогда ради чего ты работал? Вот так я сделал выбор в пользу ювелирного искусства. Это то, что можно «пощупать».

– Как дальше складывалась ваша карьера ювелира?

– Уже в советское время я начал ставить на созданные мною украшения свое клеймо Ananov или две буквы АА, что, кстати, было прямой дорогой в тюрьму, поскольку на ювелирные украшения была монополия государства. Осенью 1981 в мою квартиру нагрянули с обыском из КГБ. Но «упекать» меня было не за что – все улики я успел «спрятать» в суп, который ел прямо на глазах у тех, кто обыскивал мою квартиру. Я оставил немного супа на донышке, и жена, которая знала мою привычку все доедать, оставила тарелку, накрыв ее крышкой. Меня быстро отпустили, и когда я вернулся, суп с деталями украшений и слитками золота на дне тарелки еще стоял на столе... После этого я работал как одержимый семь лет, поставив себе грандиозную цель – стать новым Фаберже, связать разорванную большевистской революцией ниточку, восстановить традиции великих русских ювелиров Шарфа и Позье, Раппопорта и Перхина... В начале перестройки я стал первым ювелиром, получившим от государства лицензию на изготовление изделий из золота.

– Что является главным в работе ювелира? Как вы подбираете себе ювелиров в мастерскую?

– Главный критерий – чтобы ювелир любил то, чем занимается. Раньше, бывало, ко мне человек приходил и говорил: «Знаете, я вообще-то по ночам на кухне что-то такое делаю…». Он показывал что-то, и я понимал, что вместо того чтобы играть в домино, пить водку или ходить на рыбалку, он сидит за работой. Он это любит. И вот за то, что он это любит, я и брал человека. Потому что все в жизни построено на любви: к женщине, к профессии, к чему бы то ни было, – а не на расчете.